Революция муравьев
Первая партия: ЧЕРВИ
1. КОНЕЦ
Рука открыла книгу.
Глаза начинают движение слева направо, дойдя до конца строчки, опускаются вниз.
Глаза открываются шире.
Понемногу слова, воспринятые мозгом, порождают картину, огромную картину.
В глубине черепа зажигается гигантский внутренний панорамный экран. Это начало.
Первая картина представляет…
2. ПРОГУЛКА ПО ЛЕСУ
…безбрежную Вселенную, темно‑синюю и ледяную…
Присмотримся внимательнее к картине, особенно к той её части, что усыпана мириадами разноцветных галактик.
На окраине одной из галактик переливается разными красками старое Солнце.
Придвинемся ещё ближе.
Вокруг Солнца вращается маленькая тёплая планета, укрытая перламутровыми облаками.
Под облаками - сиреневые океаны, окаймлённые континентами цвета охры.
На континентах - цепи гор, равнины, пена бирюзовых лесов.
Под листвой деревьев - тысячи пород живых существ. Две из них продвинулись в своём развитии особенно далеко.
Шаги.
Кто‑то брёл по весеннему лесу.
Это молодое человеческое существо женского пола. У неё длинные волосы, гладкие и чёрные. Она в чёрной куртке и длинной юбке того же цвета. Радужная оболочка её глаз покрыта сложным, почти рельефным рисунком.
Этим ранним мартовским утром она шла быстрым шагом. Её грудь вздымалась от порывистых движений.
Несколько капелек пота выступили на лбу и над верхней губой. Когда они соскользнули к уголкам рта, она разом слизнула их.
Эту девушку со светло‑серыми глазами звали Жюли, ей было девятнадцать лет. Она шагала по лесу в обществе своего отца Гастона и собаки Ахилла. Вдруг она резко остановилась. Перед ней высился, словно палец, огромный холм из песчаника, нависая над оврагом.
Она поднялась на верхушку холма.
Она как будто разглядела рядом с исхоженными тропинками ещё одну, ведущую во впадину.
Она сложила руки рупором:
- Эй, папа! Кажется, я нашла новую дорогу! Иди за мной!
3. ВЗАИМОСВЯЗЬ
Он бежит вперёд. Спускается вниз по склону. Он петляет, чтобы не задевать тополиные почки, торчащие вокруг него пурпурными веретёнами.
Шорох крыльев. Бабочки расправляют свои расцвеченные паруса и перемешивают воздух, догоняя друг друга.
Неожиданно его внимание привлекает красивый листок. Такие чудесные листья могут заставить вас забыть обо всем, что вы собирались предпринять. Он останавливается и подходит.
Восхитительный листок. Его достаточно нарезать квадратиками, немного размять, а потом покрыть слюной, чтобы он забродил и образовал маленький белый шарик, полный пленительного ароматного мицелия. Режущей кромкой мандибул старый рыжий муравей перерезает стебель у основания и водружает листок над своей головой, как широкий парус.
Но насекомое ничего не знает о законах навигации под парусом. Поднятый вверх листок наполняется ветром. Маленькие сухие мышцы напрягаются, чтобы сдержать листок, но старый муравей слишком лёгок. Его швыряет из стороны в сторону. Всеми конечностями вцепляется он в черенок, но ветер оказывается сильнее. Он отрывает муравья от земли и уносит в небо.
Муравей едва успевает отпустить добычу, чтобы не взлететь слишком высоко.
Листок мягко спускается, танцуя в порывах ветра.
Старый муравей наблюдает его полет и утешает себя: есть и другие листья, поменьше.
Листок все ещё рисует завитки в воздухе. Он неторопливо и торжественно снижается.
Красивый тополиный листок замечает слизняк. Прекрасный полдник!
А слизняка видит ящерица, она уже собирается его проглотить, но тут тоже замечает листок. Надо подождать, пока слизняк поест, и тогда ей больше достанется. Она издалека наблюдает за трапезой слизняка.
Ящерицу замечает ласка и думает подкрепиться ею, но понимает, что ящерица, кажется, ждёт, пока слизняк съест листок, и, со своей стороны, тоже решает повременить. В тени листвы трое, связанные в одну экосистему, следят друг за другом.
Неожиданно слизняк видит ещё одного слизняка. А вдруг пришелец захочет украсть его сокровище? Нетеряя времени, слизняк набрасывается на аппетитный листок и пожирает его до последней прожилочки.
Как только трапеза закончена, ящерица обрушивается на слизняка и заглатывает его, словно макаронину. Пришло время ласки, в свою очередь, броситься в атаку и поймать ящерицу. Она мчится, перелетая через корни, но вдруг наталкивается на что‑то мягкое…
4. НОВАЯ ДОРОГА
Девушка со светло‑серыми глазами не видела ласку. Выскочив из засады, животное ударилось о её ноги.
От неожиданности девушка вздрогнула, нога её заскользила по краю холма из песчаника. Она потеряла равновесие и увидела обрыв под собой. Не упасть. Только бы не упасть.
Девушка взмахивает руками, хватая воздух, пытаясь удержаться. Ещё совсем немного. Время замедляет ход.
Упадёт? Не упадёт?
На мгновение ей показалось, что опасность миновала, но тут лёгкий ветерок превращает её длинные чёрные волосы в растрёпанный парус.
Все сошлось на том, чтобы она упала с холма. Ветер подтолкнул её. Нога заскользила опять. Почва поползла. Светло‑серые глаза распахнулись. Зрачки расширились. Ресницы затрепетали.
Девушка покачнулась и полетела в овраг. Длинные чёрные волосы закрыли её лицо, как будто защищая его.
Она хваталась за редкие растения на склоне, но те проскальзывали между пальцами, оставляя ей только цветы и обманутые надежды. Она съезжала по гравию вниз.
Она попыталась подняться, но обрыв был слишком крут. Она обожглась о крапиву, оцарапалась о куст ежевики, кубарем скатилась на дно, покрытое папоротником, думая, что здесь наконец завершится её падение. Но, увы, за широкими листьями прятался другой склон, ещё более крутой. Она ободрала руки о камни. Новые заросли папоротника оказались такими же предательскими. Пролетев сквозь них, она покатилась дальше. Она миновала семь уступов, расцарапалась о дикую малину, подняла в воздух звёздным облаком охапку одуванчиков.
Она скользила и скользила вниз.
Резкая боль пронзила ей пятку: она зацепилась ногой о большой острый камень.
Лужа вязкой жёлтой грязи стала в конце концов её последним пристанищем.
Она села, поднялась, обтёрлась стеблями травы. Вокруг все жёлтое. Её одежда, лицо, волосы покрыты липкой землёй. Она даже во рту, и вкус у неё горький.
Девушка со светло‑серыми глазами потрогала пострадавшую пятку. Она ещё не пришла в себя от изумления, как вдруг почувствовала что‑то холодное и липкое у себя на запястье. Она содрогнулась. Змея. Змеи! Она свалилась в змеиное гнездо, змеи карабкались на неё.
Она завопила от ужаса.
Пускай у змей нет слуха, но их чрезвычайно чувствительные язычки позволяют им воспринимать колебания воздуха. Этот крик прозвучал для них как выстрел. Испугавшись, в свою очередь, они поползли в разные стороны. Обеспокоенные матери‑змеи закрыли своих змеёнышей, изогнувшись трепещущими буквами S.
Девушка провела рукой по лицу, убрала прядь волос, упавшую на глаза, выплюнула ещё один комок горькой земли и хотела было подняться по склону наверх. Он оказался слишком крутой, да и пятку её дёргало от боли. Она решила позвать кого‑нибудь.
- На помощь! Папа, на помощь! Я тут, в самом низу. Иди сюда, помоги! На помощь!
Она кричала долго. Напрасно. Она была одна, раненая, на дне пропасти, её отец не появлялся. Может быть, он тоже заблудился? Если это так, то кто же отыщет её здесь, в бездне, в лесу, в папоротниковой чаще?
Девушка со светло‑серыми глазами глубоко вздохнула, пытаясь успокоить биение сердца. Как вырваться из головоломки?
Она вытерла грязь со все ещё запачканного лба и осмотрелась. Справа по краю оврага сквозь высокую траву она заметила что‑то тёмное и заковыляла туда. Чертополох и цикорий скрывали вход в своего рода туннель, вырытый прямо в земле. Какое же животное соорудило эту огромную нору, подумала она. Слишком велика для зайца, лисы или барсука. Медведей в лесу не было. Логово волка?
Во всяком случае, небольшое отверстие оказалось достаточно просторным, чтобы пропустить человека среднего роста. Туннель не внушал доверия, но она подумала, что проход куда‑нибудь да выведет её. И на четвереньках устремилась в илистый коридор.
Она двигалась на ощупь. Туннель становился все темнее и холоднее. Что‑то колкое зашевелилось под её ладонью. Пугливый ёжик свернулся в клубок, прежде чем броситься наутёк. Она продолжала путь в полной темноте, все время чувствуя какое‑то движение вокруг.
Она ползла на локтях и коленях. Ребёнком, она долго училась стоять, потом ходить. Большинство малышей начинает ходить в год, она же ждала до полутора. Вертикальное положение казалось ей слишком рискованным. На четырех лапах существовать безопаснее: лучше видно все, что валяется на полу, да и падать не так высоко. Она с радостью провела бы остаток своей жизни, ползая по полу, если бы мать и няни не заставили её выпрямиться.
Туннель не кончался… Чтобы найти в себе силы двигаться вперёд, она заставила себя мурлыкать считалку:
Зелёная ножка
Ползёт по дорожке.
Мы её схватим,
Людям покажем.
Люди нам скажут:
«В масле обжарьте,
В воде остудите,
Хрустящей улиткой всех угостите».
Три или четыре раза, все громче и громче, она затягивала эту песенку. Её учитель пения, профессор Янкелевич, научил её прятаться в звучание своего голоса, как в защитный кокон. Но здесь было слишком холодно, чтобы заливаться соловьём. Вскоре считалка стала паром, валившим из её заледеневшего рта, потом - хриплым дыханием.
Как упрямый ребёнок хочет довести шалость до конца, так и она и не думала о том, чтобы повернуть обратно. Жюли ползла под эпидермисом планеты.
Ей показалось, что вдали появился слабый свет.
Она, обессиленная, решила, что это галлюцинация, но свет вполне реально вспыхнул бесчисленными крошечными жёлтыми искрами.
Девушка со светло‑серыми глазами на секунду вообразила, что подземелье таит в себе алмазы, но, приблизившись, разглядела светлячков, фосфоресцирующих насекомых, лежащих на кубе совершённой формы.
Куб?
Она вытянула пальцы - светлячки тут же погасли и исчезли. В абсолютной темноте Жюли не могла рассчитывать на своё зрение. Она ощупала куб, призывая на помощь всю силу своего осязания. Он был гладким, твёрдым, холодным. Это был не камень, не обломок скалы. Рукоятка, замок… Это был предмет, сделанный рукой человека.
Маленький чемоданчик кубической формы.
Изнемогая от усталости, она поползла назад. Сверху доносился весёлый лай - значит, отец её нашёл. Он был там с Ахиллом и звал слабым, далёким голосом:
- Жюли, дочка, ты там? Ответь, прошу тебя, подай знак!
5. ЗНАК
Он поводит головой, как будто рисуя в воздухе треугольник. Тополиный листок рвётся. Старый рыжий муравей хватает ещё один и принимается жевать, не ожидая, пока лист забродит. Может быть, еда и не очень вкусна, но, по крайней мере, восстанавливает силы. Он не особенно любит тополиные листья, он предпочитает мясо, но он ещё ничего не ел с тех пор, как сбежал, так что капризничать не время.
Проглотив еду, он не забывает почиститься. Концом когтя он хватает длинный правый усик и выгибает его вперёд до губ. Направляет его в ротовой канал под мандибулами и посасывает, чтобы вымыть.
Когда оба усика очищены пенящейся слюной, он полирует их маленькой щёточкой, расположенной в выемке под голенями.
Старый рыжий муравей играет суставами брюшка, торакса и шеи, выгибая их до предела. Потом когтями чистит сотни граней глаз. У муравьёв нет век для их защиты и смачивания, и если не прочищать глазные линзы, то картинка становится расплывчатой.
Чем чище грани, тем лучше муравей видит окружающее. Вот что‑то появилось. Что‑то большое, даже огромное, сплошь покрытое иголками и движущееся.
Внимание, опасность: громадный ёж выходит из пещеры!
Быстро удираем. Ёж, внушительный шар с разверстой пастью, весь утыканный острыми копьями, атакует.
6. ВСТРЕЧА С КЕМ‑ТО УДИВИТЕЛЬНЫМ
Ссадины покрывали все тело. Она машинально послюнявила самые глубокие царапины. Ковыляя, донесла кубический чемоданчик до своей комнаты. Вот она уже на кровати. Сверху на стене слева направо красовались плакаты с портретами Галласа, Че Гевары, Doors и Аттилы Гунна.
Жюли тяжело поднялась и отправилась в ванную. Стоя под обжигающим душем, она яростно тёрла себя мылом с ароматом лаванды. Потом завернулась в большое полотенце, сунула ноги в махровые тапочки и принялась отчищать одежду от покрывавшей её жёлтой земли.
Туфли надеть невозможно. Раненая пятка распухла. Она стала искать в шкафу старые летние босоножки, ремешки которых имели два достоинства: не давили на пятку и оставляли открытыми пальцы. У Жюли ступни были маленькие, но широкие. А большинством производителей обуви женские туфли выпускались только узкой и удлинённой формы, что приводило к печальным последствиям - постоянным, все время болевшим мозолям.
Она снова потёрла пятку. Казалось, первый раз в жизни она ощущала этот участок своего тела: кости, мускулы, сухожилия как будто ждали этого случая, чтобы заявить о себе. И теперь все они, страшно возбуждённые, гудели там, в нижней части ноги. Они существовали и напоминали о себе сигналами бедствия.
Тихим голосом она поздоровалась: «Добрый день, пятка».
Ей показалось забавным приветствовать часть своего тела. Она обратила внимание на свою пятку только потому, что та болела. Но если хорошенько поразмыслить, разве думала она о своих зубах в другие дни, а не когда они начинали ныть? Точно так же вспоминаешь о существовании аппендикса только в минуту приступа. В её теле была куча органов, о которых она не подозревала просто потому, что они благовоспитанно не посылали ей вестей о боли.
Её взгляд вернулся к чемоданчику. Она была зачарована этим предметом, извлечённым из недр земли. Она взяла его в руки, потрясла. Чемоданчик был тяжёлым. Устройство с пятью колёсиками, каждое со своим кодом, надёжно защищало замок.
Чемоданчик был сделан из литого металла. Чтобы его пробить, нужен отбойный молоток. Жюли осмотрела замок. На каждом колёсике были выгравированы цифры и символы. Она подвигала ими наудачу. Наверное, у неё один шанс из миллиона найти нужную комбинацию.
Она опять потрясла его. Внутри что‑то было, какой‑то предмет. Тайна разожгла её любопытство.
Отец вошёл с собакой в комнату. Он был высоким, рыжим, усатым молодцом. Брюки для гольфа делали его похожим на шотландца‑егеря.
- Тебе получше? - спросил он.
Она кивнула.
- Ты упала в такое место, куда так просто и не попасть. Пришлось продираться сквозь настоящую стену из крапивы и кустов, - объяснил он. - Как будто сама природа скрыла эту поляну от гуляк и любопытных. Её даже на карте нет. Слава Богу, Ахилл почуял, что ты там! Что бы с нами стало без собак?
Он ласково погладил своего ирландского сеттера, который в ответ вымазал ему серебристой слюной низ брюк и весело залаял.
- М‑да, ну и история! - заговорил он снова. - Странный замок - с кодовой комбинацией. Может быть, это какой‑нибудь сейф, который грабители не сумели открыть.
Жюли покачала тёмной шевелюрой.
- Нет, - сказала она.
Отец приподнял чемоданчик.
- Если бы внутри были монеты или слитки золота, вес был бы больше, если пачки наличных, было бы слышно их шуршание. Может, там пакет с наркотиками, брошенный торговцами. А может быть… бомба.
Жюли пожала плечами.
- А вдруг там человеческая голова?
- В таком случае Лектор должен был немало потрудиться, чтобы сделать её меньше, - возразил отец. - Твой чемоданчик маловат для того, чтобы вместить нормальную человеческую голову.
Он посмотрел на часы, вспомнил о важной встрече и удалился. Радуясь неизвестно чему, собака отправилась следом, виляя хвостом и шумно дыша.
Жюли ещё раз потрясла чемоданчик. Совершенно точно внутри было что‑то мягкое, и если это была голова, то, вертя её во все стороны, Жюли несомненно сломала ей нос. Чемоданчик вдруг стал ей противен, и она решила, что лучше не будет больше думать о нем. Через три месяца у неё экзамены на степень бакалавра, и ей не хочется сидеть четвёртый год в последнем классе. Пора заняться повторением.
Жюли достала учебник по истории и взялась его перечитывать. 1789 год. Французская революция. Взятие Бастилии. Хаос. Анархия. Великие люди. Марат. Дантон. Сен‑Жюст. Террор. Гильотина…
Кровь, кровь и снова кровь… «История - это нескончаемая бойня», - подумала она, наклеивая пластырь на открывшуюся ссадину. Чем больше она читала, тем больше её мутило. Мысли о гильотине напомнили ей об отрезанной голове в чемоданчике.
Через пять минут, вооружённая большой отвёрткой, она атаковала замок. Чемоданчик не поддавался. Она взяла молоток, принялась стучать по отвёртке, пытаясь увеличить её шансы в роли рычага. Безуспешно. Она подумала: «Мне бы „козью ножку”, - затем: Хватит, у меня никогда не получится».
Она вернулась к учебнику по истории и Французской революции. 1789 год. Народный трибунал. Конвент. Гимн Руже де Лилля. Сине‑бело‑красный флаг. Свобода - Равенство - Братство. Гражданская война. Мирабо. Шенье. Процесс над королём. И опять гильотина… Как можно сопереживать стольким убийствам? Глаза скользили по строчкам, не воспринимая написанное.
Шуршание в дереве балки привлекло её внимание. Термит за работой натолкнул её на мысль.
Слушать.
Она приложила ухо к замку чемоданчика и медленно повернула первое колёсико. Она уловила еле слышный щелчок. Зубчатое колёсико зацепило ответчик. Жюли четыре раза повторила операцию. Механизм сработал, замок открылся. Там, где не помогло насилие отвёртки и молотка, хватило чуткости её уха.
Прислонившись к дверной раме, её отец удивлённо сказал:
- Тебе удалось его открыть? Как?
Он посмотрел на знаки на замке: «1 + 1 = 3»
- М‑м, ничего не говори, я знаю. Ты размышляла. Есть ряд чисел, ряд символов, ряд цифр, ряд знаков и ряд шифра. Ты поняла, что речь идёт об уравнении. Затем ты подумала, что кто‑то, кто хочет сохранить секрет, не будет использовать логическое уравнение типа 2 + 2 = 4. Ты попробовала 1 + 1 = 3. Это уравнение часто встречается в старинных ритуалах. Оно обозначает, что два объединившихся таланта более производительны, чем их простое сложение.
Отец поднял рыжие брови и пригладил усы.
- Так было, да?
Жюли посмотрела на него, её светло‑серые глаза задорно блестели. Отец не любил, когда над ним подсмеивались, но ничего не сказал. Она улыбнулась.
- Нет.
Она нажала на кнопку. Пружина с сухим стуком подняла крышку.
Отец и дочь склонили головы.
Оцарапанные руки Жюли схватили содержимое чемоданчика и поднесли его к лампе на столе.
Это была книга. Большая толстая книга, из которой торчали краешки вклеенных листков.
Название на обложке было каллиграфически выведено большими стилизованными буквами:
Энциклопедия относительного и абсолютного знания профессора Эдмонда Уэллса
Гастон пробурчал:
- Странное название. Вещи либо относительны, либо абсолютны. Они не могут быть одновременно и тем и другим. Это противоречие.
Ниже, буквами поменьше было добавлено:
Том III
Ещё ниже был рисунок: круг, в который вписан треугольник, одним углом вверх, содержащий, в свою очередь, нечто вроде буквы Y. Присмотревшись, можно было заметить, что стороны буквы Y представлены в виде трех муравьёв, сцепившихся усиками. Левый муравей был чёрным, правый - белым, а муравей в центре, изображавший перевёрнутый ствол Y, - наполовину белым, наполовину чёрным.
Под треугольником повторялась формула, открывавшая замок кубического чемоданчика: 1 + 1 = 3.
- Прямо старинная колдовская книга, - пробормотал отец.
Жюли, видя незатрепанную обложку, подумала, что книга, наоборот, совсем новая. Она погладила переплёт. На ощупь он был гладким и мягким.
Черноволосая девушка со светло‑серыми глазами открыла первую страницу и прочла.
7. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ
ЗДРАВСТВУЙТЕ, здравствуйте, незнакомый читатель.
Здравствуйте в третий раз или в первый.
Честно говоря, совершенно неважно, нашли вы эту книгу первым или последним.
Эта книга призвана изменить мир.
Нет, не улыбайтесь. Это возможно. Вы это можете. Для того, чтобы что‑нибудь произошло, достаточно очень этого захотеть. Ничтожная причина может иметь огромные последствия. Говорят, что движение крылышка бабочки в Гонолулу может вызвать смерч в Калифорнии. А ведь ваше дыхание много мощнее, чем дуновение воздуха от взмаха крылышка бабочки, не правда ли?
Что касается меня, я умер. И, увы, я смогу помочь вам только вот этой книгой.
Я предлагаю вам совершить революцию. Или даже, если выразиться точнее, «эволюцию». Потому что наша революция не должна быть такой же жестокой и зрелищной, как все прежние.
Это должна быть, как мне представляется, скорее духовная революция. Муравьиная революция. Скромная. Без насилия. Череда лёгких прикосновений, которые можно счесть незначительными, но которые, складываясь одно с другим, смогут опрокинуть горы.
По моему убеждению, прежние революции слишком грешили нетерпением и нетерпимостью. Утописты не думали о далёком будущем. Потому что хотели любой ценой увидеть при жизни плоды своих трудов.
Надо смириться с тем, что посаженное тобой пожнут другие - позже и в ином месте.
Подумаем над этим сообща. Пока наш диалог длится, вы можете меня слушать или не слушатъ. (Вы уже прислушивались к замку чемоданчика, это свидетельство того, что вы умеете слушать, не так ли?)
Возможно, я ошибаюсь. Я не мэтр философии, не гуру, не священная особа. Я человек, понимающий, что история человечества только начинается. Мы - всего лишь доисторические люди, наше невежество безгранично, и нам все ещё предстоит открыть.
Столько дел… И вы способны на такие чудеса.
Я всего лишь волна, входящая во взаимодействие с вашей волной читателя. Если что и интересно, так именно эта встреча‑взаимодействие. Поэтому для каждого читателя эта книга будет иной. Словно она живая и подстраивает свой смысл под уровень культуры, воспоминания, чувствительность каждого отдельного читателя.
Что я буду делать в роли «книги»? Я просто буду рассказывать вам маленькие истории про революции, про утопии, про поведение людей или животных. Вы сами сделаете выводы, на которые они вас натолкнут. Вы сами найдёте ответы, которые помогут вам в вашей собственной жизни. Никакой истины для вас у меня нет.
Если вы захотите, книга оживёт. И я надеюсь, что она станет вам другом, способным помочь изменить себя и мир.
А теперь, если вы готовы и этого желаете, предлагаю немедленно сделать одну важную вещь - перевернуть страницу.
Эдмонд Уэллс. «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», том III.
8. В ТОЧКЕ КИПЕНИЯ
Большой и указательный пальцы правой руки тронули уголок страницы, схватили его и приготовились перевернуть лист, когда из кухни раздался голос.
«За стол!» - крикнула её мать.
Читать больше не было времени.
Для своих девятнадцати лет Жюли была очень худенькой. Её чёрные, блестящие, густые и шелковистые волосы ниспадали волной до самых бёдер. Сквозь белую, едва ли не прозрачную кожу порой проглядывали голубоватые вены, почти не скрывающиеся на руках и висках. Светлые глаза были тем не менее живыми и горячими. Миндалевидные, всегда подвижные, таящие, казалось, целую жизнь, полную метаний и гневных вспышек, они делали её похожей на маленького беспокойного зверька. Иногда глаза так сосредотачивались на какой‑то определённой точке, что возникало ощущение, будто из них сейчас вырвется луч пронизывающего света, дабы поразить то, что девушке не по нраву.
Жюли находила себя внешне непривлекательной. Поэтому она никогда не смотрелась в зеркало.
Никогда не пользовалась ни духами, ни косметикой, никогда не красила ногти. Да и как, помилуйте, - ведь она их все время грызла.
Никакого интереса к одежде. Она прятала своё тело под широкими и тёмными платьями.
В школе училась неровно. До выпускного класса шла с опережением в год, учителя были очень довольны её умственным развитием и зрелостью интеллекта. Но вот уже три года все не ладилось. В семнадцать лет она провалила экзамен на степень бакалавра. То же самое в восемнадцать. Теперь в девятнадцать она готовилась к экзамену в третий раз, а оценки становились только ниже прежних.
Её неудачи в школе были вызваны смертью её учителя пения, человека старого, глухого и деспотичного. Он преподавал искусство вокала по своей оригинальной системе. Звали его Янкелевичем, он был убеждён в том, что у Жюли есть талант и что она должна развивать его.
Он научил её владеть мускулами живота, лёгкими, диафрагмой, правильно ставить шею и плечи, - все это влияло на качество пения.
В его руках она иногда чувствовала себя волынкой, которую мастер решился сделать совершённой. Она научилась согласовывать биение своего сердца с дыханием лёгких.
Янкелевич не забыл и о работе над мимикой. Он научил её, как изменять мускулы лица и рта, чтобы сделать инструмент идеальным.
Ученик и учитель составляли абсолютное единство. Только видя движения её губ и положив руку ей на живот, глухой, седовласый профессор понимал, какие звуки издавала девушка. Вибрации её голоса отдавались в каждом его нерве.
- Я глух? Ну, так что же! Бетховен был таким же, и это не мешало ему делать своё дело, - часто замечал он.
Он открыл для Жюли, что пение - вещь могущественная, это не просто рождение прекрасных звуков. Он научил её изменять свои эмоции, чтобы прогнать тревогу или забыть о страхе, с помощью одного только голоса. Он научил её слушать пение птиц - это тоже было частью его воспитания.
Когда Жюли пела, из её тела, словно дерево, вырастал столб энергии. Она испытывала чувство, близкое к экстазу.
Профессор не хотел мириться со своей глухотой. Он узнавал о новых методах лечения. Однажды молодой и чрезвычайно способный хирург сумел имплантировать ему в череп электронный протез, полностью устранивший его физический недостаток.
С тех пор старый профессор слышал шумы мира такими, какими они были. Настоящие звуки. Настоящую музыку. Янкелевич услышал голоса людей и хит‑парады по радио. Он услышал гудки автомобилей и лай собак, плеск дождя и шёпот ручьёв, стук шагов и скрип дверей. Он услышал чиханье и смех, вздохи и рыдания. Он услышал бормотание постоянно включённых по всему городу телевизоров.
День его выздоровления должен был стать днём счастья, а превратился в день отчаяния. Старый учитель пения понял, что настоящие звуки не похожи на те, которые он себе воображал. Мир явился ему гамом и какофонией, мир был агрессивным, крикливым и чудовищным. Он был заполнен не музыкой, а нестройными шумами. Старик не смог перенести столь сильного разочарования и придумал себе самоубийство на свой манер. Он забрался на колокольню собора Парижской Богоматери и засунул голову под язык самого большого её колокола. Он умер ровно в полдень, унесённый страшной мощью двенадцати величественных и музыкально безупречных ударов.
С его исчезновением Жюли потеряла не только друга, она потеряла руководителя, помогавшего ей развивать талант.
Она, конечно, нашла другого учителя пения, одного их тех, кто ограничивает ученика работой над гаммами. Он заставил Жюли петь в слишком грубом для её гортани регистре. Ей было очень больно.
Вскоре на голосовых связках Жюли отоларинголог нашёл узелки и распорядился прекратить занятия. Она перенесла операцию и несколько недель, в течение которых её связки зарубцовывались, хранила абсолютное молчание. А потом с трудом заново училась говорить.
С тех пор она искала настоящего учителя пения, способного направлять её так, как это делал Янкелевич. И поскольку найти такого не могла, постепенно закрывалась от внешнего мира.
Янкелевич утверждал, что люди, обладающие талантом и зарывающие его, подобны тем кроликам, что не грызут твёрдой пищи: понемногу их резцы удлиняются, загибаются, продолжая расти, впиваются в нёбо и в конце концов пронзают снизу вверх мозг насквозь. Для того чтобы сделать опасность очевидной, профессор хранил у себя череп кролика, чьи резцы торчали у него из макушки, словно два рога. Он очень любил показывать этот страшный предмет нерадивым ученикам, чтобы побудить их к труду. Он даже написал красными чернилами на лбу черепа: «Пренебрегать своим природным даром - самый большой грех».
Лишённая возможности развивать свой талант, Жюли пережила период резкой агрессивности, затем - анорексию, за которой последовала булимия, когда она килограммами поедала торты, глядя в пространство мутными глазами, держа под рукой слабительное или рвотное.
Она не делала больше домашних заданий, а на уроках дремала.
Здоровье её пошатнулось. Она стала задыхаться, и, как будто этого мало, недавно у неё начались приступы астмы. Вся польза, которую ей приносило пение, обернулась злом.
Мать Жюли первая села за стол.
- Где вы были после обеда? - спросила она.
- Мы гуляли по лесу, - ответил отец.
- Это там она вся так расцарапалась?
- Жюли свалилась в яму, - объяснял отец. - Особенно не ушиблась, но повредила пятку. В этой яме она нашла странную книгу…
Но мать уже не интересовалась ничем, кроме еды, дымящейся в тарелке.
- Потом все расскажешь. Ешьте быстрей, перепёлки ждать не будут. Остынут и весь вкус потеряют.
И, опередив всех, с восторгом накинулась на жареных перепёлок, посыпанных коринфским изюмом.
Точный удар вилкой выпустил воздух из перепёлки, как из хорошо надутого мяча для регби. Она схватила жареную птицу, высосала сок из отверстия клюва, кончиками пальцев оторвала крылышки, которые быстро отправила в рот и громко захрустела зубами, раскусывая маленькие непокорные косточки.
- Ты не ешь? Тебе не нравится? - спросила она у Жюли.
Девушка смотрела на плотно обвязанную ниткой жареную птичку, аккуратно лежащую на тарелке. На голове её, словно высокая шляпка, лежала изюминка. Пустые глазницы и приоткрытый клюв наводили на мысль, что птичку внезапно оторвало от её занятий какое‑то страшное событие, что‑то подобное неожиданному извержению вулкана в Помпее, только соотнесённое с её размерами.
- Я не люблю мясо… - проговорила Жюли.
- Это не мясо, это птица, - отрезала мать. Потом сказала примирительно: - Послушай, анорексии у тебя больше не будет. Надо быть здоровой, чтобы сдать выпускной и поступить на юридический факультет. Твой отец окончил юридический, поэтому руководит теперь юридической службой Вод и Лесов, и, поскольку он руководит юридической службой Вод и Лесов, лицей, в виде исключения, третий раз допускает тебя до выпускного экзамена. Потом ты будешь изучать право.
- Мне наплевать на право, - заявила Жюли.
- Ты должна закончить обучение, чтобы стать членом общества.
- Мне наплевать на общество.
- А на что же тогда тебе не наплевать? - спросила мать.
- На все наплевать.
- Что ты делаешь в свободное время? Тебе нравится какой‑нибудь мальчик?
Жюли прислонилась к спинке стула.
- Мне наплевать на любовь.
- Мне наплевать, мне наплевать… Ты только это и повторяешь. Тебе надо чем‑то или кем‑то интересоваться, - настойчиво повторила мать. - Ты такая хорошенькая, мальчики должны ходить за тобой толпами. Жюли состроила рожицу. Светло‑серые глаза стали упрямыми.
- У меня нет мальчика, и я заявляю тебе, что я к тому же, до сих пор девственница.
Выражение презрительного изумления появилось на лице матери. Потом она расхохоталась.
- Сейчас только в научно‑фантастических романах можно встретить девятнадцатилетнюю девственницу.
- …Я не собираюсь ни заводить любовника, ни выходить замуж, ни рожать детей, - продолжала Жюли. - И знаешь почему? Потому что я боюсь стать похожей на тебя.
К матери вернулась её самоуверенность.
- Бедная моя девочка, ты вся - одна сплошная проблема. Слава Богу, я записала тебя на приём к психотерапевту! На четверг.
Мать и дочь привыкли к перепалкам. Эта длилась ещё час, и за весь обед Жюли смогла проглотить всего лишь вымоченную в ликёре «Гран Марнье» вишенку, украшавшую мусс из белого шоколада.
Что касается отца, то он, несмотря на то что дочь не раз толкала его под столом ногой, хранил обычное бесстрастное выражение лица и остерегался вмешиваться.
- Ну же, Гастон, скажи что‑нибудь, - призвала его супруга.
- Жюли, слушай свою мать, - лаконично бросил отец, складывая салфетку.
Вставая из‑за стола, он заявил, что хочет лечь пораньше, так как завтра на заре собирается совершить вылазку на природу с собакой.
- Можно мне пойти с тобой? - спросила девушка. Отец покачал головой.
- Не в этот раз. Я хочу получше исследовать тот овраг, который ты нашла, и я хочу пойти один. И потом - твоя мать права. Чем болтаться по лесу, лучше позубри уроки.
Когда он наклонился, чтобы поцеловать её и пожелать спокойной ночи, Жюли прошептала:
- Пап, не бросай меня.
Но он сделал вид, что ничего не слышит. Только сказал:
- Приятных снов, дочка.
И вышел, уводя собаку на поводке.
Воодушевившийся Ахилл хотел было полететь стрелой, но только плавно заскользил длинными невтягивающимися когтями по безупречно натёртому паркету.
Жюли не хотела затягивать пребывание с глазу на глаз со своей родительницей. Будто бы по нужде, она побежала в туалет.
Как следует заперев дверь и усевшись на крышку унитаза, черноволосая девушка со светло‑серыми глазами словно рухнула в пропасть, куда глубже той, что была в лесу. На этот раз её никто не достанет оттуда.
Она потушила свет, чтобы остаться совершенно с самой собой. Чтобы подбодрить себя, снова замурлыкала: «Зелёная ножка ползёт по дорожке», но на этот раз ей не помогло. Она как бы затерялась в мире, настолько превосходящем её. Она чувствовала себя маленькой, крошечной, как муравей.
9. О ТОМ, КАК НЕПРОСТО ПОСТОЯТЬ ЗА СЕБЯ
Муравей мчится изо всех сил своих шести лапок. Он бежит так быстро, что ветер пригибает его усики.
Он петляет и кружит между ноготками, анютиными глазками и лютиками, но его преследователь не отстаёт. Ёж, мастодонт, бронированный острыми шипами, упорно гонится за муравьём. Запах мускуса отравляет воздух. Земля дрожит от каждого его шага. Чьи‑то клочки ещё болтаются на его иглах, и, если бы у муравья было время присмотреться, он увидел бы тучи блох, снующих вверх и вниз и прыгающих по колючкам.
Старый рыжий муравей, надеясь оторваться от преследователя, спрыгивает с откоса. Но этим ежа не остановишь. Иголки защищают его при падении и, если нужно, служат амортизатором. Он свёртывается в клубок, чтобы лучше катиться, а потом вскакивает на все четыре лапы.
Старый рыжий муравей прибавляет скорость и вдруг видит перед собой что‑то вроде белого и гладкого туннеля. Он не сразу понимает, что же это такое. Вход достаточно широк для муравья. Что это может быть? Туннель слишком просторен, чтобы быть норой сверчка или кузнечика. Может быть, убежище крота или паука?
Отогнутые назад усики не могут распознать запах. Он вынужден призвать на помощь зрение, которое даёт чёткую картинку лишь вблизи. И вот он уже близко настолько, что видит. Этот белый туннель совсем не укрытие. Это… разинутая пасть змеи!
Сзади ёж, впереди змея. Определённо, мир не для индивидуалистов‑одиночек.
Старый рыжий муравей видит единственный выход - веточку, за которую можно уцепиться и залезть наверх. А ёж уже сунулся длинной мордой в пасть рептилии.
Ёж, цапнув змею в шею, поспешно отступает. Та немедленно свёртывается спиралью вокруг себя самой. Ей не нравится, когда кто‑то залезает к ней в глотку.
С высокой ветки старый рыжий муравей ошеломлённо наблюдает за битвой двух разбойников.
Длинный холодный шланг против тёплого колючего шара. Жёлтые, с чёрным разрезом, глаза гадюки выражают не страх, не ненависть, а спокойный расчёт. Она старается правильно расположить свою смертоносную пасть. А ёж, наоборот, паникует. Он выгибается и пытается бросить свои иглы на штурм живота рептилии. Его проворство невероятно. Его маленькие когтистые лапы неистово царапают непробиваемые иглами чешуйки змеиной кожи. Ледяной хлыст обвивается вокруг ежа и сжимает его. С сухим щелчком пасть гадюки открывается и обнажает двойные ядовитые крючки, сочащиеся смертельной влагой. Ежам не страшны ядовитые укусы гадюк, если только они не попадают точно в нежный кончик морды.
Битва ещё не кончена, а старый рыжий муравей вдруг чувствует, что его уносит. К его большому удивлению, веточка, за которую он уцепился, медленно приподнимается. Он было подумал, что её колеблет ветром, но ветка отделяется от остальных ветвей и ползёт вперёд, и тут муравей перестаёт вообще что‑либо понимать. Ветка перемещается неспешно и, сонно покачиваясь, перепрыгивает на другой сук. Потом решает взобраться на ствол.
Старого муравья, чрезвычайно удивлённого, несёт на себе бродячая ветка. Он смотрит вниз и догадывается. У ветки есть глаза и ножки. Никаких древесных чудес. Это не ветка, а палочник.
Насекомое с удлинённым и хрупким телом, спасающееся от своих врагов мимикрией, принимая вид палочек, веточек, листочков и стебельков, на которых живёт. Наш палочник так преуспел в своей маскировке, что тело его покрылось изображением древесных волокон, с пятнышками и коричневыми надрезами, как будто его слегка проели термиты.
Другая особенность палочника: его неторопливость - часть мимикрии. Никому не придёт в голову нападать на нечто столь медленное, с виду неподвижное. Старый муравей наблюдал однажды любовные игры палочников. Самец - он был поменьше, - приближаясь к самке, на перестановку каждой лапки тратил секунд по двадцать. Самка слегка отстранилась, а самец оказался настолько непроворным, что не смог её догнать. Что за беда! Ожидая своих легендарно неторопливых самцов, самки в результате сами нашли выход. Некоторые виды оригинально решили проблемы репродукции. Партеногенез, девственное размножение, - никакой необходимости в совокуплении. Палочникам не нужен партнёр для воспроизведения, они заводят детей просто так, достаточно этого пожелать.
Веточка, на которой уехал муравей, оказывается самкой, так как неожиданно для муравья начинает откладывать яйца. Одно за другим, очень медленно, конечно, она выдавливает из себя яйца, которые падают и отскакивают от листьев, как затвердевшие капли дождя. Искусство маскировки у палочников развито настолько, что яйца их похожи на зёрнышки.
Муравей чуть прикусывает свою веточку, чтобы узнать, съедобна ли она. Но у палочников для защиты есть не только мимикрия: они умеют изображать мёртвых. Почувствовав острие мандибулы, насекомое впало в каталепсию и свалилось на землю.
Но муравью и дела до этого нет. Поскольку ёж и змея уже убрались, он следует вниз за своим палочником и съедает его. Потрясающее существо даже не дёрнулось. Наполовину съеденный палочник остаётся невозмутимым, как настоящая ветка. Лишь одна деталь его выдаёт: оставшаяся половина ветки продолжает нести яйца‑зёрна.
Ну, на сегодня волнений хватит. Свежеет, пришло время ночного сна. Старый рыжий муравей скрывается в шалаше из земли и мха. Завтра он продолжит поиск дороги к родному гнезду. Любой ценой надо «их» предупредить, пока не стало слишком поздно.
Он спокойно с помощью голеней чистит усики, чтобы хорошо слышать окружающий мир. Потом маленьким камешком закрывает вход в убежище, чтобы больше никто его не потревожил.
10. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ
РАЗНИЦА В ВОСПРИЯТИИ: мир воспринимаешь только тогда, когда подготовишься к этому восприятию. Во время одного опыта по физиологии нескольких кошек с самого рождения заперли в маленькой комнате с вертикальным узором на стенах. Когда в мозгу кошек сформировались основные представления об окружающем, их переместили в ящики, на стенках которых были изображены горизонтальные линии. Линии указывали на тайники с едой и на выходные люки, но ни одна из кошек, выросших в комнате с вертикальным узором на стенах, не смогла ни поесть, ни выйти. Их развитие было ограничено вертикальным восприятием.
Мы действуем с такими же ограничениями в восприятии. Мы не можем постичь некоторые события, так как привыкли воспринимать вещи только определённым образом.
Эдмонд Уэллс. «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», том III.
11. МОГУЩЕСТВО МЁРТВЫХ
Её ладонь открылась и нервно сжалась, прежде чем вцепиться в подушку. Жюли видела сон. Она видела себя средневековой принцессой. Огромный змей украл её и собирается сожрать. Он бросил её в зыбучие пески, жёлтые и топкие, полные копошащихся змеёнышей, и она тонула в этой патоке. Юный принц в доспехах из набивной бумаги на белом боевом коне дрался с гигантским змеем. Он потрясал длинным красным острым мечом и умолял принцессу потерпеть. Он собирался спасти её.
Но пасть гигантского змея действовала словно огнемёт. Бумажные доспехи принца оказались бесполезными. Первый же порыв пламени зажёг их. Принц и конь, перевязанные верёвочкой, с гарниром из синеватого пюре были уложены на тарелку. Прекрасный принц потерял все великолепие: кожа его стала темно‑коричневой, глазницы опустели, а голова была обесчещена коринфским изюмом.
А гигантский змей схватил Жюли своими кривыми ядовитыми зубами, вытащил из грязи и бросил в мусс из белого шоколада с ликёром «Гран Марнье», сомкнувшийся над её головой.
Она пыталась кричать, но мусс обволакивал её, заполнял рот и не давал вырваться ни одному звуку.
Девушка открыла глаза и рывком села. Её ужас был так силён, что она поторопилась проверить, не лишилась ли она голоса. «А‑а‑а‑а, а‑а‑а‑а» - вырвалось из её горла.
Последнее время она все чаще видела кошмарные сны, в которых теряла голос. То её пытали и отрезали язык. То набивали рот едой. То ножницами перерезали голосовые связки. Неужели нельзя спать без снов? Она хотела заснуть и больше ни о чем не думать.
Положив пылающую руку на влажное горло, она прислонилась к подушке, посмотрела на будильник и поняла, что уже шесть часов утра. На улице было ещё темно. За окном мерцали звезды. Она услышала на первом этаже шум, шаги и лай. Отец, как и говорил, с утра пораньше собирался прогуляться с собакой по лесу.
- Папа, папа…
В ответ хлопнула дверь.
Жюли снова улеглась, попыталась заснуть, но тщетно.
Что там дальше в «Энциклопедии абсолютного и относительного знания» профессора Эдмонда Уэллса?
Она взяла в руки толстую книгу. Речь шла о муравьях и революции. В книге ей решительно советовали совершить революцию, упоминали о параллельной цивилизации, которая может ей в этом помочь. Она широко раскрыла глаза.
Среди коротких абзацев, написанных мелким почерком, то здесь, то там, прямо посредине слов появлялись то прописная буква, то небольшой рисунок.
Она прочла наугад:
«План этого труда уподоблен Храму Соломона. Первая буква названия каждой главы соответствует величине одного из параметров Храма».
Она нахмурила брови: какая связь может быть между текстом и архитектурой Храма?
Полистала страницы.
«Энциклопедия относительного и абсолютного знания» представляла собой беспорядочное собрание сведений, рисунков, разнообразных знаков. В ней, как и заявляло название, были научные статьи, но кроме них были ещё и стихи, и неаккуратно вырезанные рекламные объявления, и рецепты приготовления блюд, и распечатки компьютерных программ, и выдержки аз журналов, и кадры политической хроники, и эротические фотографии знаменитых женщин в качестве иллюстраций.
Там был календарь огородника с указанием лучших сроков посадки овощей и фруктов, были аппликации аз тканей и разных сортов редкой бумаги, планы небесного свода и метрополитенов мегаполисов, отрывки из личных писем, математические загадки, схемы перспектив полотен времён Возрождения.
Некоторые иллюстрации изображали насилие, смерть и катастрофы. Текст был то окрашен в красный или в синий цвет, то ароматизирован. Одни страницы, казалось, были исписаны симпатическими чернилами или лимонным соком. Другие - столь крошечными буквами, что необходима была лупа, чтобы их прочесть.
Она нашла планы воображаемых городов, биографии великих людей, забытых Историей, советы по сборке странных машин…
Жюли подумала, что независимо от того, дребедень перед ней или сокровище, ей понадобится минимум два года на то, чтобы все прочесть. Вдруг её взгляд остановился на необычных портретах. Она засомневалась было, но нет, она не ошиблась: это были лица. Не человеческие. Это были головы муравьёв, выполненные как бюсты - так обычно изображают выдающихся людей. Они не были похожи друг на друга: размер глаз, длина усиков, форма черепа заметно разнились. К тому же у каждого было имя, написанное под портретом и состоящее из череды цифр.
Тема муравьёв лейтмотивом проходила и в голограммах, коллажах, рецептах и планах.
Партитуры Баха, сексуальные позы, рекомендованные «Камасутрой», учебник по кодированию, каким пользовалось французское Сопротивление в годы Второй мировой войны… чей же эклектичный и многоучёный разум мог собрать все это воедино?
Полистала мозаику дальше.
Биология. Утопии. Справочники, путеводители, инструкции. Анекдоты, о разных людях и науках. Техники манипулирования толпой. Гексаграммы Ии кинга.
Она выхватила из текста фразу. «Ии кинг - это оракул, который, в противоположность распространённому мнению, не предсказывает будущее, а объясняет настоящее». Затем она нашла стратегии, разработанные Сципионом Африканским и Клаузевитцем.
Она на секунду подумала, что имеет дело с учебником по идеологической обработке, но на одной из страниц прочла такой совет:
«Остерегайтесь политических партий, сект, корпораций и религий. Не ждите, чтобы другие указывали вам, что нужно думать. Учитесь думать сами, без внешнего влияния».
Далее следовала цитата из песни Жоржа Брассенса:
«Не желайте изменить окружающих, для начала попытайтесь изменить себя».
Ещё один абзац задержал её взгляд:
«Небольшой трактат о пяти внутренних и пяти внешних чувствах. Существует пять физических и пять духовных чувств. Пять физических чувств - это зрение, обоняние, осязание, вкус, слух. Пять духовных чувств - это волнение, воображение, интуиция, всеобъемлющее сознание, вдохновение. Использовать только пять физических чувств - все равно что использовать только пять пальцев левой руки».
Цитаты на латыни и на греческом. Снова кулинарные рецепты. Китайские идеограммы. Как приготовить «коктейль Молотова». Засушенные листья. Калейдоскоп картинок. Муравьи и Революция. Революция и Муравьи.
Глаза Жюли защипало. Она будто опьянела от этого бредового калейдоскопа сведений и картинок. Ей попалась ещё одна фраза:
«Не читайте этот труд по порядку, лучше поступить следующим образом: когда вы чувствуете какое‑либо затруднение, откройте страницу наугад, прочтите её и посмотрите, не найдётся ли там чего‑нибудь интересного применительно к вашей нынешней проблеме».
И дальше:
«Не бойтесь пропускать места, которые вам кажутся слишком нудными. Эта книга не сакральна».
Жюли закрыла книгу и пообещала ей использовать её так, как та сама любезно предложила. Девушка погладила обложку. Дыхание Жюли выровнялось, температура немного снизилась, она незаметно заснула.
12. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ
ПАРАДОКСАЛЬНЫЙ СОН: во время нашего сна мы проходим особый период, называемый «парадоксальным сном». Он длится от пятнадцати до двадцати минут, потом прерывается, чтобы вернуться через часа полтора. Почему он так называется? Потому что предаваться интенсивной нервной деятельности во время глубокого сна - парадоксально.
Если спящие младенцы слишком возбуждены, это значит, что они как раз в фазе парадоксального сна (деление следующее: треть времени - нормальный сон, треть - неглубокий сон, треть - парадоксальный сон). Во время этой фазы сна у младенцев часто наблюдается странная мимика, более свойственная взрослым людям и старикам. На их лицах последовательно изображаются гнев, радость, грусть, страх, удивление, в то время как чувства эти им, несомненно, ещё не знакомы. Можно подумать, что дети примеряют выражения лица, которыми будут пользоваться позже.
У взрослых людей фазы парадоксального сна с годами уменьшают свою длительность и составляют одну десятую, если не двадцатую часть от всего времени сна. Фаза парадоксального сна сопровождается чувством удовольствия, у мужчин может вызывать эрекцию.
Быть может, каждую ночь мы должны принимать какие‑то послания.
Был проведён следующий эксперимент: взрослого человека разбудили посреди фазы парадоксального сна и попросили рассказать, что ему грезилось. Затем ему снова дали заснуть и снова растолкали во время следующей фазы. Таким образом, учёные констатировали следующее: несмотря на то что сюжеты двух снов были разными, смысл их был один. Было очень похоже на то, что прерванный сон продолжился по‑другому, но имел цель передать то же сообщение.
Недавно исследователи высказали новую мысль. Сон - это способ забыть о социальном давлении. Во сне мы забываем то, что были вынуждены усвоить днём и что противоречит нашим внутренним убеждениям. Все навязанные извне условности снимаются. Невозможно полностью манипулировать людьми, пока они продолжают видеть сны. Сон - естественный протест против тоталитаризма.
Эдмонд Уэллс. «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», том III.
13. ОДИН СРЕДИ ДЕРЕВЬЕВ
Утро. Ещё темно, но уже жарко. Один из парадоксов марта.
Луна, синеватое светило, освещает кроны деревьев. Этот свет его будит и даёт силы, необходимые для продолжения пути. С тех пор, как он идёт один по этому бесконечному лесу, он не знает и минуты покоя. Пауки, птицы, скакуны, муравьиные львы, ящерицы, ежи и даже палочники объединились для того, чтобы донимать его.
Он не знал этих забот в городе, пока жил там вместе с другими. Его мозг был тогда подключён к «коллективному разуму», ему не нужно было даже пытаться размышлять.
Но сейчас он далеко от гнёзда и от своих собратьев. И мозг его вынужден функционировать индивидуально. Муравьи имеют великолепную способность мыслить двумя способами: коллективно и индивидуально.
В данный момент индивидуальный способ является для него единственно возможным, и ему весьма утомительно беспрестанно думать о себе, чтобы выжить. Если долго думать о себе, появляется страх перед смертью. Он, может быть, первый муравей, который вынужден жить в одиночку и от этого постоянно боится смерти.
Как же низко он пал!..
Он идёт вперёд под кронами вязов. Гудение пузатого майского жука заставляет его поднять голову.
И он снова понимает, насколько необыкновенен лес. При свете луны все растения стали сиреневыми и белыми. Он поднимает усики и обнаруживает лесную фиалку, усеянную озорными бабочками, которые прощупывают её сердце. Чуть дальше гусеницы с полосатыми спинами щиплют листья бузины. Природа как будто нарядилась, чтобы отпраздновать его возвращение.
Он натыкается на высохший труп. Отступает, озирается. Перед ним закрученная спираль из мёртвых муравьёв - настоящее кладбище. Это чёрные охотники. Он догадывается о том, что произошло. Муравьи ушли слишком далеко от гнёзда, и, когда выпала холодная вечерняя роса, они, потеряв способность ориентироваться, выстроились спиралью и кружили, кружили на одном месте, пока не пришёл конец. Когда не понимаешь мир, в котором живёшь, до самой смерти ходишь по кругу.
Старый рыжий муравей подходит ближе, чтобы кончиками усиков обследовать место катастрофы. Муравьи по краям спирали погибли первыми, а за ними - те, кто был в центре.
Он разглядывает эту странную спираль смерти, освещённую сиреневым светом луны. Какое примитивное поведение! Ведь, для того чтобы защититься от холода, достаточно было спрятаться под корнем или вырыть укрытие в земле. А эти глупые чёрные муравьи не придумали ничего лучше, как кружиться и кружиться на месте, как будто танцы могут предотвратить смерть.
«Определённо, мой народ ещё многому должен научиться», - излучает старый рыжий муравей.
Проходя под чёрными папоротниками, он узнает запахи своего детства. Его опьяняет аромат пыльцы.
Чтобы дойти до такого совершенства, потребовалось время.
Сначала зеленые морские водоросли, предки всех растений, выбрались на сушу. Чтобы укрепиться на ней, им потребовалось превратиться в лишайник. Лишайник избрал стратегию обогащения почвы для растений следующего поколения, которые благодаря более глубоким корням смогли стать выше и сильнее.
Теперь у каждого растения есть своя зона влияния, но остались и спорные территории. Старый муравей видит лиану смоковницы‑душительницы, храбро отправившуюся на штурм невозмутимой черешни. В этом поединке у черешни нет никакого шанса на победу. Но она отомщена: другие смоковницы‑душительницы, думавшие совладать со щавелем, чахнут, отравленные его ядовитым соком.
Чуть дальше ель сбрасывает свои иглы, чтобы сделать почву кислой и уничтожить травы‑паразиты и маленькие растения.
У каждого своё оружие, своя защита, своя стратегия выживания. Мир растений беспощаден. Он, быть может, только одним отличается от животного: вегетативные убийства происходят медленно и, конечно, безмолвно.
Некоторые растения предпочитают холодное оружие яду. Чтобы напомнить об этом прогуливающемуся муравью, перед ним выставляет свои когти и остролист, и чертополох - бритвенные лезвия, и страстоцвет - рыболовные крючки, и даже акация - свои колючки. Он минует рощу, похожую на утыканный острыми ножами коридор.
Старый муравей умывает свои усики и расправляет их плюмажем над головой, чтобы лучше улавливать все ароматы, разлитые в воздухе. Он ищет след пахучей тропинки, ведущей к родным местам. Потому что теперь на счёту каждая секунда. Любой ценой, пока не поздно, он должен предупредить свой город.
Пойманные им душистые молекулы дают массу бесполезной информации о жизни и нравах местной фауны.
Все же, шагая, он старается не упустить ни одного любопытного аромата. Он вбирает в себя веяния воздуха, чтобы определить незнакомые запахи. Безрезультатно. Тогда он поступает по‑другому.
Он влезает на выступ, образованный корнем сосны, изгибается и начинает медленно вращать сенсорными отростками. В зависимости от интенсивности движения усиков он улавливает разные диапазоны пахучих частот. При 400 вибрациях в секунду муравей не замечает, не обнаруживает ничего интересного. Он ускоряет вращение своего обонятельного радара. 600, 1000, 2000 вибраций в секунду. По‑прежнему ничего. Он чувствует лишь растения и насекомых немуравьев: ароматы цветов, споры грибов, запахи жесткокрылых, гниющего дерева, листьев дикой мяты…
Муравей увеличивает скорость. 10 000 вибраций в секунду. Вращаясь, усики создают втягивающие потоки воздуха, собирающие всю пыль. Надо их почистить перед тем, как снова приняться за дело.
12 000 вибраций в секунду. Наконец он ловит далёкие молекулы, свидетельствующие о существовании пахучей тропинки муравьёв. Победа. Направление: запад‑юг‑запад, 12 градусов относительно лунного света. Вперёд.