Наши друзья человеки
Она обращается к «публике»:
— Простите меня. Простите меня. Ох, как я раскаиваюсь в том зле, что могла сделать.
— Это правда. Она чуть?чуть… (Он постукивает пальцем по виску.) Извините ее.
— Я хочу искупить мои грехи. Искупление. Я готова к искуплению.
Она стучит себя кулаком в грудь.
— Я была ленивой, скупой, гордой, завистливой, я лгала и даже была обжорой.
— А сигаретки у вас не будет? Саманта продолжает бормотать:
— «Господи, я не достойна того, чтобы войти в Твое царствие, но скажи одно слово, и душа моя излечится».
— А если те, кто за нами наблюдает, не ангелы, а… демоны?
— Простите и этого безбожника гоже, он не отвечает за себя.
— Мы видим «безбожника» в чужом глазу, а в своем и «апостола» не замечаем.
— Ты можешь пасть закрыть? Я пытаюсь спасти положение.
— Мне кажется, что гипотеза насчет ада правдоподобнее. Мы всегда представляли себе ад чем?то вроде пещеры?бани?талассотерапии, только жарче и противнее. А настоящий ад вот такой. Закрытое помещение, пустое, тихое, холодное. Непонятное. С ощущением того, что за тобой кто?то наблюдает, кто — неизвестно. Ад (он показывает на стекло) — это чей?то безмолвный взгляд.
— Какое несчастье жить без веры! Рауль подходит к стене и смотрит на свое отражение.
— А если мы спокойно поразмышляем, — предлагает он.
— Мне незачем размышлять, я знаю.
— А я, глядя на вас, все больше сомневаюсь.
— Усомнись в своих сомнениях, и ты поверишь.
— Очень жаль, но я верю только в то, что вижу. А вижу я, что заперт в каком?то аквариуме вместе с женщиной в леопардовом костюмчике. Точка. Я беру себя за запястье и чувствую свой пульс. Я прикасаюсь к своей груди и чувствую стук своего сердца. Из этого я делаю вывод, что я жив и нахожусь в ясном уме и что вы, напротив, начинаете терять рассудок.
— Два года назад, — говорит Саманта, поворачиваясь к нему, — мне одолжили тигрицу из другого цирка, поскольку моя заболела гриппом. Тигрица не хотела меня слушаться. Я чувствовала, что она опасна. Только я начала работать с ней, как она бросилась на меня с открытой пастью. Несколько секунд я была в ее полной власти. Но вдруг, будто чудо какое?то, она остановилась. Потом посмотрела на меня, и я увидела по ее глазам, что на нее снизошел Святой Дух. Я встала на колени и принялась молиться, а тигрица лизнула мне щеку.
— Прямо как у святой Бландины, — произносит он насмешливо.
— Именно, как у святой Бландины. Тогда?то я и поняла, что моя жизнь при?надлежит не мне, и что я — Его слуга.
Она опять опускается на колени и молится в тишине.
— И слушать такое в середине двадцать первого века! — возмущается он.
— Человек неверующий — всего лишь мешок мяса.
— Я никогда и не претендовал на что?то другое.
— Удивительно все?таки! Ты не веришь в Бога, а веришь в машины. Но технологии нас не спасут. А такие, как ты, помогают машинам превращать нас в рабов.
{Звонит телефон. Звук далекий; неясно, откуда он доносится.)
Рауль и Саманта пристально всматриваются сквозь стекло в даль. Такое впечатление, что таинственный наблюдатель забыл отключить мобильный телефон.
Телефон звонит снова. Их взгляд становится еще напряженнее.
Когда телефон звонит в третий раз, они принимаются искать глазами источник звука.
После четвертого звонка Рауль хлопает себя по одежде, роется в карманах.
— Это мой телефон! {Он достает маленький мобильный телефон.)
Рауль подносит телефон к уху, и лицо его выражает досаду.
— Кто это? — спрашивает Саманта.
— Будильник. {Он нажимает на кнопку, отключая звук.) Я использую мобильный и как будильник.
— Будильник? Так что же это, утро уже?
— Действительно, мы и не задавались вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как нас украли.
— А по твоему мобильнику?будильнику это узнать нельзя?
Он ошарашенно смотрит на нее.
— Да, да, конечно. Телефон показывает, что последний раз я пользовался им семнадцатого декабря. А сегодня — двадцать четвертое. Значит, уже неделя прошла.
Она подходит к нему.
— Двадцать четвертое, говоришь… Рождество?
Он набирает номер, ждет. Ответа нет, он набирает другой номер.
— Не отвечают. Не соединяет. Рауль продолжает заинтригованно:
— Чего я не понимаю, так это почему нет даже слабого сигнала.
Он пробует в разных углах клетки поймать сигнал. Безрезультатно.
Он садится по?турецки рядом с Самантой, по?прежнему стоящей на коленях. Застывшим взглядом смотрит прямо перед собой.
— Саманта, я замру, словно статуя, и вы тоже. Ничего происходить не будет, зрителям станет скучно. И тогда, может быть, нас наконец отпустят.
Спустя какое?то время слышится бурчание в животе.
— Я есть хочу, — стонет Саманта, потирая живот.
— А я думал, раз мы в раю, то не должны чувствовать ни голода, ни жажды.
— Я есть хочу. Я пить хочу. Я ЕСТЬ ХОЧУ!
— Никто не придет. Мы, как Робинзон Крузо и Пятница, предоставлены сами себе.
— Ты меня бесишь.
— Если никто не придет, то мы съедим друг друга.
— Фу! Ты, что же, думаешь, тобой можно соблазниться?
— Напротив, вас я нахожу весьма аппетитной.
Он облизывается.
Она хочет дать ему пощечину. Он еле успевает схватить ее за запястье.
Она пытается осуществить свое намерение другой рукой.
— Вечная проблема с интегриста?ми, — говорит он, держа ее за оба запястья. — С вами невозможно разговаривать, вы тут же переходите к насилию.
— Пусти меня. Ты…
Вдруг сверху сыплется дождь из чипсов.
Рауль оставляет свою пленницу.
Саманта ловит чипсы.
Он тоже подбирает один и очень внимательно его рассматривает.
— Это что за штука? — спрашивает заинтригованная Саманта.
— Консистенция странная, похоже на чипсы.
Он подносит чипе к носу.
— Не пахнет ничем.
Саманта втягивает носом воздух и поворачивается к Раулю:
— Как думаешь, жрать это можно?
— Надо бы попытаться.
— Давай ты.
— Почему я?
— Э?э… Ты — ученый.
Рауль, после колебания, откусывает крошечный кусочек.
— Ну и как?
— Никак. Что?то среднее между хлебом и картоном.
Теперь пробует она.
— Да они восхитительные! — восклицает она. — Как просфора.
Молодая женщина собирает чипсы и набивает себе рот.
— Во всяком случае, это решительно доказывает, что мы не в раю и не в аду, — говорит он назидательно. — Если мы поглощаем пищу, значит, мы находимся все еще в материальном мире.
— Молчи и ешь.
— Наши похитители хитры. Они нас испытывают. Они наблюдают за нашим поведением. Можно утверждать, что еда упала как раз тогда, когда мы держались за руки. Это не случайно. Я вам сейчас покажу.
Он придвигается к ней.
— Лапы прочь!
Саманта делает вид, что дает ему пощечину.
Рауль крепко сжимает ее запястья — сверху снова падает корм.
— Вы видите? Я прав. Каждый раз, когда мы вот так касаемся друг к друга, они бросают нам пищу.
— И что из этого следует, господин Всезнайка?
Он тревожно поднимает голову:
— Они чего?то ждут от нас.
Она, в свою очередь, тоже обеспокоен но смотрит вверх:
— Чего?
— Своих хомячков я награждаю галетами тогда, когда они выполняют то, чего я от них добиваюсь. Вы, наверное, то же самое делаете со своими тиграми, да?
— Я своих кормлю сырым мясом, а не искусственным кормом. От него их рвет.
— Существа, которые за нами следят, — говорит он, глядя на потолок, — кто бы они ни были, считают наше поведение «позитивным» тогда, когда мы вот так держимся за руки.
Саманта застывает на мгновение, потом снова становится на колени.
— Это не просфора и не чипсы, это… манна небесная, — говорит она торжественно.
— Ох, мистики…
— Как у Моисея в пустыне. Бог нас не покинул.
— Эй, Бог! Если ты нас слышишь, не дашь ли еще сандвича с маслом, ветчиной и корнишонами? И пивка? И сигаретки?
Саманта не смеется.
— Политика кнута и пряника, — продолжает он. — Электрический разряд как наказание. Еда как награда.
— С нами делают то же, что мы делаем с животными.
— Так вы думаете, они станут жечь вам ноги раскаленным железом, а мне заливать в глаза едкий шампунь?
— Как я раскаиваюсь в том, что приносила страдания другим!
— Да, правда, все?таки отвратительно то, что она делала.
— Я грешила.
— Опять начинается. Чувство вины. Не верится только, что искреннее.
— Я грешила. И я наказана.
— Вы — да, вы заслуживаете наказания. (Он смотрит на потолок.) Но я? Не понимаю.
— Заткнись!
— Да вы еще и вульгарны. А вульгар?ность — это один из семи смертных грехов!
— Я тебе сейчас глотку все?таки заткну!
— Вульгарная, агрессивная, прожор?ливая. Да, тут есть за что прощения просить. Можно добавить еще грубость, суеверность, жадность, капризность, склонность к эксгибиционизму, к постоянным истер…
Она бросается к нему и хочет влепить пощечину, но он пригибается и с трудом увертывается.
Становится в стойку, словно боксер, готовый к схватке.
— Истеричка… На этот раз вы меня не застанете врасплох. В юности я занимался тайским боксом.
— Один раз я тебя достала и еще достану.
Они смотрят друг на друга с вызовом. Она бьет его ногой. Он сгибается от боли.
— Ой! Да она сумасшедшая! Мне больно.
— Алле?ап! Лежать, зверюга. Будь умницей. Понял? Умница. Ап! (Обходит вокруг него, как укротительница вокруг хищника.) Ап! Тихо. Спокойно. Будь умницей.
— Хорошо. (Он пожимает плечами.) Нам трудно понять друг друга. Но все же нам надо как?то устроиться.
— Нам надо просто поделить пространство. (Она ногой чертит линию по центру помещения.) Отсюда до… сюда — мое. С другой стороны — твое.
Она выкладывает чипсы по разделительной полосе.
— Я читал в одном социологическом исследовании, что мы по сути своей животные?одиночки, строго придерживающиеся своей территории. Вот и подтверждение. Кстати, когда я был женат, все сводилось к тому же. Мы поделили на двоих кровать. И одеяло, и диван, и даже с полочку в ванной. Чувство своей территории — одно из основных для нашего вида.
Саманта продолжает выкладывать чипсы.
— Ты что, был женат?
Рауль подносит руку к сердцу, словно грудь его украшена медалями.
— Женат, разведен, снова женат, снова разведен и снова собираюсь жениться.
— Заметь, я не удивляюсь. Просто с трудом представляю себе нормальную женщину, которая сможет тебя выносить все время.
— А уходил всегда я. У женщин очень сильно желание понемногу отгрызать себе куски чужой территории. Начинают со все более частых уик?эндов у ее родителей, а заканчивают последним оплотом власти…
— …Погоди, дай мне догадаться. Кто первым утром занимает ванную?
— Нет. Пультом от телевизора. Вот основной показатель превосходства в супружеской паре. «Управлять телевизором» — значит определять распорядок всего вечера. Когда мужчина отказывается от этого — он теряет все.
— Все мужчины с великими теориями о женщинах — всего лишь мужчины, которые женщин боятся.
— Это правда. Я боюсь женщин. Но я и мужчин боюсь. Я — мизантроп, и горд этим.
— Еще одно мудреное словечко.
— Мизантроп — это тот, кто не любит людей в принципе.
На лице Рауля появляется презрительная усмешка:
— Да, я не люблю людей. Я не люблю нервных жителей города и не люблю деревенщину.
— Ну, так тебе должно быть здесь хорошо!
— Я пытаюсь быть последовательным в своих поступках. Я не люблю политику — я не голосую. Я не люблю детей — у меня их нет. Я не люблю собак — я их не завожу. Я не люблю телевизор — я его не покупаю. Я не люблю цирк — я туда не хожу.
— Ну, а что же ты именно любишь?
— Я люблю… не кататься на лыжах зимой. Я люблю… не тесниться на пляже летом. Я люблю не стоять в пробках в час пик. Я люблю быть равнодушным к результатам футбольного матча с участием команды моего родного города. Я люблю не покупать подарки на Рождество в переполненных магазинах. Я люблю уклоняться от обязанности надираться шампанским на Новый год.
— С тобой, должно быть, не так?то весело проводить время.
— Я не люблю постоянно улыбаться и смеяться, делая вид, будто у меня все в порядке. Я не душа компании, это точно, но я и не притворяюсь, что я счастлив. И, поскольку я трезво оцениваю окружающий меня мир, вечером я прекрасно засыпаю без спиртного, без снотворного, без наркотиков, без транквилизаторов, без всех этих вещей, которые помогают выносить окружающих, а себя считать счастливым.
Саманта размышляет.
— А я, я люблю… кучу вещей. Я люблю свою семью, маму, она готовит такую вкусную лазанью с анчоусами и брокколи, дядюшку Пепперони, он вечером у печи для пиццы рассказывает нам истории о нашей родине. Люблю тетушку Наталию, которая, вот уж точно, в выражениях не стесняется. Люблю смотреть, как моя кузина Тициана танцует, люблю, когда Эмилио играет на гитаре и когда Луиджи аккомпанирует на бандонеоне [2]. Люблю запах поджаренного в оливковом масле лука, люблю рагу с майораном, которое кипит и пузырится в котелке. Люблю неприличные шутки Эмилио, от которых краснею. Люблю моих тигров, хотя они и не всегда в хорошем настроении. Люблю зрителей, которые платят за то, чтобы меня увидеть, люблю этих наблюдателей, которые, может быть, на нас смотрят. Люблю Бога, который на нас смотрит уж точно.
— Вы живете в очень размеренном мире.
— Я люблю мое детство. То время, когда я набивала себе синяки на коленках и играла в шарики с ребятами из зверинца. Когда смеялась, как сумасшедшая, впервые увидев какашку слона. Люблю короткие минуты зрительских аплодисментов после моего номера. Даже, если они аплодируют вяло, даже, если и зрителей всего десяток, меня опьяняет каждый хлопок. Это — мой наркотик, мое успокоительное. И я тоже очень хорошо сплю по ночам.
— Блаженны нищие духом, ибо им принадлежит царствие небесное.
— Ты плюешь на себе подобных потому, что не можешь их понять. Ты просто трус.
— Человек в принципе трусливое животное. Я знаю это, я вижу своих мышей, хомяков, кроликов. И меня всегда восхищали то самоотречение и мужество, с каким они терпят наши пытки. Когда я заставляю их страдать, я не могу не уважать их…
— Уж не хочешь ли ты сказать, что преклоняешься перед своими жертвами!
— Они стоически переносят боль. Я видел, как белые лабораторные мыши убивали своих малышей, лишь бы избавить их от наших опытов. Они все понимали. И старались уменьшить боль тех, кого любили. А мы… Да взять хотя бы нас с вами! Как мы себя ведем: то паника, то споры.
— Это ты…
— А вы, вы замужем? Она колеблется.
— Я жду встречи с мужчиной моей жизни.
— С прекрасным принцем! Когда вы сказали, что верите всему, о чем говорят в новостях, я нашел это… наивным. Когда вы сказали, что верите в Бога, я нашел это… трогательным. Но когда вы говорите, что верите в прекрасного принца, я нахожу это…
— Глупым?
— Редким. Откуда вы взялись? Честно говоря, я думал, что такие экземпляры уже давно вымерли.
— Тебе отрезать язык, да?
— Как они милы, мечты простушки.
— А я знаю, что он ждет меня где?то. И однажды я его встречу. Мы поженимся и у нас будет пять… нет… не пять… (решительно)… да, пять детей.
— А как вы его узнаете, мужчину вашей жизни?
— По первому поцелую…
— Как в истории про лягушонка, который превратился в принца после поцелуя?
— Именно так.
— Вы, наверное, уже проверили немало народу, я думаю?
— Пока ни с кем ничего «волшебного» не было.
Вид у Саманты мечтательный.
— А что такое «волшебное» должно произойти?
— …Этого не опишешь, — отвечает она возбужденно. — Это сразу почувствуешь. Ты как будто вся раскроешься ему навстречу. И огромная волна тебя подхватит и понесет куда?то.
— Да, вот?вот! А через год он на вас уже и не смотрит. И начнет борьбу за пульт.
— Только не он. Он будет выше мещанства.
— Представляю ваши любовные игры. Во время циркового номера вы их соблазняете дикарским костюмчиком. После представления они воркуют. Красуются. Распускают перья, а вы выбираете.
— Нет, обычно все происходит в ночном клубе.
— Я забыл. Новый ритуал выбора партнера. Все совершается в темноте, чтобы нельзя было как следует рассмотреть внешность партнера. И в шуме, исключающем всякую возможность поговорить.
— Я люблю танцевать! Ну и что? Ничего в этом нет плохого.
— А потом мы удивляемся, почему мы вырождаемся. Это надо видеть, как люди выбирают друг друга. В темноте и грохоте. Дарвинизм наизнанку: совокупляются и воспроизводятся самые убогие.
— Иногда по ночам я вижу его во сне. {Медленно садится по?турецки.) Он красивый. Высокий блондин с голубыми глазами, он играет на пианино и…
— …снимается в рекламе зубной пасты.
— Ты завидуешь, потому что твоя жизнь не удалась.
— А вы предпочитаете быть счастливой в своих мечтах?
— Твоя единственная радость — разбивать мечты других.
— Заметьте, я вас отлично понимаю. Я тоже хотел бы быть наивным, это, должно быть, очень успокаивает.
— Будет лучше, если каждый из нас останется на своей территории. Ты — там, я — здесь. Оттуда сюда не переходим, понятно?
— Э?э… хотелось бы все?таки иногда встречаться в центре, чтобы подержать друг друга за запястья… Есть?то надо или нет?
— О’кей. Но если я замечу что?нибудь или будет какая?нибудь провокация, я…
— Я знаю, вы оторвете мне ухо или выколете глаз.
— М?м?м… (Саманта ищет слова.) И еще кое?что. Здесь нет туалета и нет мебели, за которой можно спрятаться… значит, когда я кое?чего захочу, я попрошу тебя отвернуться и зажать уши.
— Без вопросов. Я, кстати, в свою очередь, прошу вас о том же.
— Вот видишь, если ты чуть?чуть постараешься, с тобой вполне можно поладить.
— Не знаю, сколько времени мы еще тут пробудем, но они, надеюсь, предусмотрят что?нибудь вроде наполнителя кошачьего туалета.
— И воды нам дадут. Мне все больше хочется пить. Чем дольше разговариваешь, тем сильнее сохнет горло. Пить! ПИТЬ! ПИТЬ!
— Мы нашли способ дать им понять, что хотим есть. Надо попробовать как?нибудь попросить воды.
Рауль подходит к Саманте и неожиданно обнимает ее.
Он сжимает ее в объятиях, она вырывается.
Свет неожиданно гаснет.
Пауза.
Когда свет зажигается, посреди сцены на разделительной линии вертикально стоит колесо.
— Это что за штука? — спрашивает Саманта.
— Огромное колесо.
— И для чего оно?
— Я ставлю колесо в клетку хомяку, в основном чтобы его занять и дать ему возможность размять лапки.
Саманта медленно, словно мученица перед пыткой, подходит к колесу, залезает в него и начинает вращаться.
— Саманта, что вы делаете?
Она движется в колесе все быстрее и быстрее.
— Господи, просто какой?то сумасшедший дом. (Он садится на пол.)
— Вовсе нет! — говорит она, чуть замедляя вращение колеса. — Надо смириться со своей участью, бессмысленно бороться против «колеса судьбы».
Она снова принимается вертеться.
— Стоп! Саманта, перестаньте дурачиться, я вас прошу!
— Я делаю то, что я хочу.
— Так, мне нужна сигарета.
— Отличная возможность бросить курить.
— Я выкуривал две пачки в день. И вряд ли здесь найдется антиникотиновый пластырь.